— Хорошо. И я не стану протестовать, что не почувствовал его на зубах, поскольку знаю, что ты мог бы сделать и это. Однако, — (и мысли его приняли направление, которое могло не понравиться Бейли) — интересно, было бы ли вежливо съесть один из них?

— С чего вдруг вся эта вежливость? — взорвался Бейли. — Ешь, если тебе хочется, но я и в толк не возьму, зачем. Сделайся хищником, и увидишь, как я к этому отношусь.

— Спокойней, спокойней, — выговаривал ему Барнум с нежностью в голосе. — Полегче, приятель. Без тебя я ничего делать не буду. Но нам надо ладить с этими людьми. Я лишь пытаюсь быть дипломатичным.

— Тогда ешь, — вздохнул Бейли. — Ты на много месяцев нарушишь мои биологические циклы: что мне делать с этими лишними белками? Но тебе-то какое дело?

Барнум безмолвно рассмеялся. Он знал, что Бейли может сделать с ними все, что захочет: переварить, очистить, израсходовать, или просто сохранить на время и выбросить при первой возможности. Он потянулся за бутербродом и почувствовал, что когда он поднес бутерброд ко рту, плотная оболочка Бейли сократилась, освободив его лицо.

Он ожидал, что свет будет ярче, но был неправ. Впервые за много лет он пользовался собственным зрением, но результат ничем не отличался от тех изображений, которые Бейли создавал в коре его мозга все это время.

— У вас милое лицо, — сказала Литавра, прожевывая бутерброд. — Я так и думала. Вы нарисовали очень хороший автопортрет.

— Я это сделал? — спросил заинтригованный Барнум. — Что вы имеете в виду?

— Ваша музыка. Вы отражаетесь в ней. О, в ваших глазах я не вижу всего того, что в ней, но это и невозможно. Остальное принадлежит вашему другу Бейли. А его выражение лица я прочесть не могу.