Это была кофейная чашка, которую держала в руке Литавра. Он взглянул ей в лицо; она тактично промолчала.

Работая на синтезаторе, Барнум и Бейли буквально слились в единое существо. Да так и должно было быть, потому что музыка, которую пытался продать Барнум, была создана их общим разумом. Она принадлежала им обоим. А теперь он оторвался от своего партнера - настолько, что разговор с ним стал чуть-чуть отличаться от разговора с самим собой.

- Как насчет этого, Бейли? Следует нам выпить этого?

- Не вижу, отчего бы и нет. Для того, чтобы охлаждать тебя здесь, мне пришлось израсходовать порядочно водяного пара. Не мешает его восполнить.

- Послушай, отчего бы тебе не освободить кисти моих рук? Было бы гораздо легче крутить эти рукоятки: лучшее ощущение, понимаешь? Кроме того, я не уверен, что вежливо пожимать ей руку, если она не чувствует мою.

Бейли не сказал ничего, но его жидкое тело быстро откатилось вверх по рукам Барнума. Тот протянул руку и взял предложенную чашку, вздрогнув от непривычного ощущения тепла в собственных нервных окончаниях. Литавра этих прений не заметила; да и длились они лишь секунду.

Когда жидкость попала в горло, ощущение было как от взрыва. Он поперхнулся, а Литавра, похоже, забеспокоилась.

- Полегче, друг. Для того, чтобы пить такое горячее, нужно, чтобы нервы привыкли.

Она сделала осторожный глоток и снова обернулась к клавиатуре. Барнум поставил свою чашку и присоединился к ней. Однако, пожалуй, настало время сделать перерыв, и он не мог вернуться к музыке. Она заметила это и расслабилась; взяла бутерброд и стала есть с таким видом, как будто умирала от голода.

- Она _и _в _с_а_м_о_м _д_е_л_е_ умирает от голода, глупец ты этакий, - сказал Бейли. - Или, по крайней мере, очень голодна. Она ничего не ела восемь часов; а у нее нет симбиотика, который перерабатывает ее шлаки в пищу и подает прямо в вены. Поэтому у нее и возникает голод. Вспоминаешь?